Глава 17. Хейзел — Сын Нептуна 2 книга


 

Хейзел ненавидела лодки.
У нее тут же начиналась морская болезнь — настоящая морская чума. Она не сказала об этом Перси — не хотела усугублять трудности поиска, — но она помнила, каким ужасным было их с матерью путешествие на Аляску. Куда бы они ни направлялись, им приходилось садиться либо на поезд, либо на лодку.
Хейзел надеялась, что ее состояние улучшилось, после того как она побывала в Царстве Мертвых. К сожалению, этого не случилось. И эта маленькая лодка «Рах» была ничем не лучше, чем другие лодки, в которых они плавали на Аляске. К ней вернулись дурные воспоминания.
Как только они отчалили, в желудке у Хейзел началось коловращение. Когда они миновали пристани вдоль набережной Сан-Франциско, Хейзел так укачало, что ей казалось, будто у нее начались галлюцинации. Они пронеслись мимо стаи морских львов, нежившихся на пристани, и она могла поклясться, что увидела среди них бездомного старика, который показывал костлявым пальцем на Перси и беззвучно кричал что-то вроде: «Даже думать об этом не смей!»
— Ты это видел? — спросила Хейзел.
Лицо Перси казалось багровым в лучах солнца.
— Да. Я уже бывал здесь. Я… не знаю, кажется, я искал мою подружку.
— Аннабет, — вспомнил Фрэнк. — Ты хочешь сказать, это было по пути в лагерь Юпитера?
Перси нахмурился.
— Нет. Это было раньше.
Он вглядывался в город, словно все еще искал там Аннабет. Наконец они пронеслись под Золотыми Воротами и повернули на север.
Хейзел попыталась успокоить свой желудок, думая о приятных вещах — о радости, испытанной вчера, после победы в военной игре, о том, как они въехали на Ганнибале в донжон неприятеля, о внезапном превращении Фрэнка в настоящего командира. Он казался совсем другим человеком, когда, забравшись на стену, призвал пятую когорту атаковать. А как он сбросил со стены защитников!.. Хейзел еще не видела его таким. А какое чувство гордости она испытывала, когда к его футболке прикрепляли значок центуриона!
Потом мысли Хейзел обратились к Нико. Перед их уходом брат отвел ее в сторонку, чтобы пожелать удачи. Хейзел надеялась, что он останется в лагере Юпитера и поможет его защищать, но Нико сказал, что в этот же день оставит лагерь — отправится назад в Царство Мертвых.
— Отцу сейчас нужна вся помощь, какую он может получить, — сказал он. — Поля наказаний похожи на взбунтовавшуюся тюрьму. Фуриям едва удается поддерживать порядок. И потом… Я собираюсь попытаться найти некоторые из сбежавших душ. Может быть, мне удастся отыскать Врата смерти с той стороны.
— Будь осторожен, — сказала Хейзел. — Если Гея охраняет эти врата…
— Не беспокойся. — Нико улыбнулся. — Я знаю, как оставаться невидимым. Береги себя. Чем ближе к Аляске… не знаю, как с твоими отключками, не станут ли они там еще хуже.
«Беречь себя, — с горечью подумала Хейзел. — Словно этот поиск может хорошо для меня закончиться».
— Если мы освободим Танатоса, — сказала Хейзел Нико, — то я, может быть, тебя больше никогда не увижу. Танатос вернет меня в Царство Мертвых…
Нико взял ее за руку. Пальцы у него были такие бледные… трудно поверить, что у них с Хейзел один божественный отец.
— Я хотел дать тебе шанс в Элизиуме, — сказал он. — Это максимум, что я мог для тебя сделать. Но теперь я хочу найти какой-то другой способ. Я не хочу терять сестру.
Он не сказал «еще раз», но Хейзел знала, что Нико именно об этом и подумал. Но на сей раз она не ревновала его к Бьянке ди Анджело. Она жалела, что так мало времени провела в лагере с Нико и ее друзьями. Она не хотела умирать во второй раз.
— Удачи тебе, Хейзел, — сказал он. Потом Нико растворился в тени — точно как ее отец семьдесят лет назад.
Лодка вздрогнула, возвращая Хейзел к реальности. Они вошли в тихоокеанские течения и теперь огибали береговую линию округа Марин.
У Фрэнка на коленях лежал его лыжный чехол. Чехол заходил и на колени Хейзел, словно предохранительная штанга в кабинке какого-нибудь аттракциона, и это напомнило ей о том дне, когда Сэмми пригласил ее на карнавал на Жирный вторник… Хейзел тут же прогнала эти воспоминания. Она не могла рисковать, а то еще опять отключится.
— Ты в порядке? — спросил Фрэнк. — Не тошнит?
— Морская болезнь, — призналась она. — Не думала, что будет так плохо.
На лице Фрэнка появилось огорченное выражение, словно он был виноват в ее недомогании. Он принялся копаться в своем рюкзаке.
— У меня есть нектар. И крекеры. Моя бабушка говорит, что имбирь помогает… У меня имбиря нет, но…
— Ничего. — Хейзел выдавила из себя улыбку. — Спасибо. Очень мило с твоей стороны.
Фрэнк вытащил крекер — тот сломался в его пальцах и превратился в пыль.
Хейзел рассмеялась.
— О боги, Фрэнк… Извини. Я не должна была смеяться.
— Ничего страшного, — смущенно сказал он. — Этот крекер ты, пожалуй, уже не будешь есть.
Перси не обращал внимания на спутников. Он не отрывал глаз от береговой линии. Когда они миновали Стинсон-Бич, он указал на сушу, где над зелеными холмами вздымалась одинокая гора.
— Знакомый вид, — сказал он.
— Гора Тамальпаис, — пояснил Фрэнк. — Ребята в лагере все время про нее говорят. На вершине, в старом лагере титанов, было большое сражение.
Перси нахмурился.
— Кто-нибудь из вас был там?
— Нет, — сказала Хейзел. — Это было в августе. До того как я… как я попала в лагерь. Джейсон мне рассказывал. Легион уничтожил вражеский дворец и около миллиона чудовищ. Джейсону пришлось сражаться с Криосом — это была рукопашная схватка с титаном… ты можешь себе такое представить?
— Могу, — пробормотал Перси.
Хейзел не знала, что он имеет в виду, но Перси и в самом деле напоминал ей Джейсона, хотя внешне они ничуть не были похожи. Они оба излучали спокойную уверенность и какую-то печаль, словно предвидели свою судьбу и знали, что не за горами встреча с монстром, которого они не смогут победить.
Хейзел понимала это чувство. Она смотрела на солнце, садящееся в океан, и знала, что жить ей осталось меньше недели. Ждет ли их успех или поражение, ее путешествие закончится к Празднику Фортуны.
Она слишком поздно заметила свою ошибку. Перед глазами у нее потемнело, и Хейзел соскользнула назад во времени.

Дом, который они снимали, представлял собой обитое вагонкой сооружение, стоящее на сваях над заливом. Когда проходил поезд из Анкориджа, мебель сотрясалась, рамки с картинками подрагивали на стенах. По ночам Хейзел засыпала под хруст ледяной шуги, накатывающейся с волнами на камни внизу. От ветра дом стонал и потрескивал.
У них была одна комната с электроплиткой и ящиком со льдом вместо холодильника. Один угол был отделен занавеской для Хейзел, там лежал ее матрас и стоял сундучок с пожитками. Она прикнопила к стенам картинки и старые фотографии Нового Орлеана, но от этого лишь сильнее скучала по дому.
Мать ее редко бывала дома. Теперь она перестала быть Королевой Мари — стала просто Мари, наемным работником. Она весь день готовила и убирала на Третьей авеню, в столовой для рыбаков, железнодорожников и заглядывавших туда изредка военных моряков. Когда мать приходила домой, от нее пахло моющими средствами и жареной рыбой.
По вечерам Мари Левеск преображалась. Ею овладевал голос, которые отдавал Хейзел приказы, способствовавшие осуществлению их ужасных замыслов.
Хуже всего было зимой. Голос из-за постоянной темноты не покидал их намного дольше. Холод был такой лютый, что Хейзел казалось, она уже никогда не отогреется.
Когда пришло лето, Хейзел никак не могла насидеться на солнышке. Все дни летних каникул она старалась как можно дольше находиться вне дома, но гулять по городу не могла. Городок был маленький. Другие ребята говорили про нее — дочка ведьмы, которая живет в старом сарае у причалов. Если Хейзел подходила слишком близко, ребята дразнили ее, кидались бутылками или камнями. Взрослые вели себя не намного лучше.
Хейзел могла бы сделать их жизнь несчастной. Одарить их алмазами, жемчугом или золотом. Здесь, на Аляске, золота хватало. В холмах его было столько, что Хейзел могла без труда завалить весь городок. Но она не испытывала ненависти к местным за то, что они не принимали ее. Хейзел не могла их винить.
Дни она проводила, гуляя по холмам. К ней слетались вороны. Они каркали с деревьев и ждали блестящих штучек, которые появлялись на ее пути. Ее проклятие, казалось, ничуть не беспокоило их. Видела Хейзел и медведей, но они держались от нее подальше. Если ее мучила жажда, она находила ручеек, бегущий от какого-нибудь ледника, и до боли в горле пила холодную, чистую воду. Девушка забиралась на самый верх и подставляла лицо теплым солнечным лучам.
Такое времяпрепровождение ей нравилось, но Хейзел все время помнила, что рано или поздно придется возвращаться домой.
Иногда она думала об отце — этом странном бледнолицем человеке в черном с серебром костюме. Хейзел хотелось, чтобы он вернулся и защитил ее от матери и, может быть, использовал свои силы, чтобы изгнать этот жуткий голос. Если он бог, то наверняка мог это сделать.
Хейзел посмотрела на воронов и представила, что они — его посланники. У них были такие же, как у него, черные безумные глаза. Интересно, спрашивала она себя, сообщают ли они отцу о ее прогулках.
Но Плутон предупреждал ее мать об Аляске. Это земля, над которой боги не властны. Он не сможет защитить ее здесь. Если Плутон и наблюдал за Хейзел, то помалкивал. Она часто спрашивала себя: уж не выдумала ли она его. Ее прежняя жизнь казалась такой же далекой, как радиопередачи, которые она слушала, или как речи президента Рузвельта о войне. Иногда местные рассуждали о японцах и сражениях на дальних островах Аляски, но и это тоже казалось далеким и совсем не таким пугающим, как насущные проблемы Хейзел.
Как-то раз в середине лета она задержалась в холмах дольше обычного — гонялась за конем.
Хейзел услышала хруст у себя за спиной. Повернулась и увидела великолепного жеребца медового цвета с черной гривой — точно такого, на каком она ездила в свой последний день в Новом Орлеане, когда Сэмми пригласил ее в конюшню. Может быть, это тот же самый конь… хотя это было невозможно. Жеребец сощипнул что-то с тропинки, и на мгновение у Хейзел возникло безумное впечатление, будто конь жует один из золотых слитков, которые всегда появлялись на ее пути.
— Привет, парень, — сказала она.
Конь настороженно посмотрел на нее.
Хейзел решила, что это не бесхозный конь. Он был слишком хорошо ухожен — у диких лошадей не бывает такой холеной шкуры. Если бы подойти к нему поближе… Что? Она могла бы найти его хозяина? Вернуть?
«Нет, — подумала она. — Я просто хочу покататься».
Она подошла к коню футов на десять, и конь отбежал в сторону. Остаток дня Хейзел пыталась поймать его — подходила совсем-совсем близко, но тот каждый раз убегал.
Она потеряла счет времени, что было объяснимо: ведь солнце не заходило весь день. Наконец Хейзел остановилась у ручейка утолить жажду, потом посмотрела на небо, думая, что сейчас часа три дня. Из долины до нее донесся свисток поезда, и девушка поняла, что это вечерний рейс на Анкоридж, а значит, уже часов десять вечера.
Она сердито посмотрела на коня, который мирно пасся по другую сторону ручейка.
— Ты что, хочешь, чтобы у меня были неприятности?
Конь заржал. И тут… Наверно, это ей показалось. Конь понесся прочь, слившись в черно-желтое пятно. Он мчался быстрее молнии, так быстро, что глаз едва успевал следить за ним. Хейзел не поняла, каким образом, но конь определенно исчез из вида.
Она уставилась на то место, где только что стоял жеребец. Из земли курился дымок.
Свисток паровоза снова разнесся по холмам, и Хейзел осознала, какие неприятности ее ждут. Она понеслась к дому.
Ее матери не было. На секунду Хейзел почувствовала облегчение. Может быть, мать задержалась на работе. Может быть, сегодня им не надо будет никуда идти.
Потом Хейзел заметила беспорядок в комнате. Занавеска, отделявшая ее уголок, была сорвана, сундучок раскрыт, вещи разбросаны по полу. Матрас ее был вспорот, словно его разодрал лев. Но хуже всего было то, что ее блокнот разорвали на мелкие клочки. Все цветные карандаши оказались переломаны. Подарок Плутона ко дню рождения, единственная ее роскошная вещь, был уничтожен. К стене была приколота записка, написанная красным карандашом на последнем оставшемся листочке из ее блокнота. Почерк принадлежал не матери. «Противная девчонка. Жду на острове. Не разочаруй меня». Хейзел в отчаянии зарыдала. Ох, как ей не хотелось подчиняться. Ее подмывало убежать, вот только бежать было некуда. И потом, ее мать была в ловушке. Голос говорил, что их миссия почти выполнена. Если Хейзел будет помогать и дальше, то мать скоро будет свободна. Хейзел не верила голосу, но другого варианта не видела.
Она села в лодку — маленький ялик, купленный ее матерью за несколько золотых самородков у рыбака, который на следующий день погиб, запутавшись в своих сетях. Лодка у них была только одна, но Королева Мари, казалось, иногда могла попадать на остров без всяких лодок. Но за это время Хейзел научилась не задавать матери лишних вопросов.
Даже в середине лета в заливе Воскресения плавали льдинки. Мимо ее лодки скользили тюлени, поглядывали на нее, надеясь получить рыбьи потроха. В середине залива водная поверхность взгорбилась лоснящейся китовой спиной.
Как и всегда, покачивание лодки вызвало у Хейзел тошноту. Один раз она остановилась — ее вырвало за борт. Солнце наконец скатилось к кромке гор, отчего небеса приобрели кроваво-красный оттенок.
Хейзел гребла к устью залива. Прошло несколько минут — она повернулась и посмотрела вперед. Перед ней из тумана материализовался остров — небольшой кусочек суши, состоящий из сосен, камней и снега с полосой черного песка вдоль берега.
Если у острова и было название, то она его не знала. Один раз Хейзел совершила ошибку — спросила про название у местных жителей, но они посмотрели на нее так, словно она спятила.
— Нет там никакого острова, — сказал один старый рыбак, — будь он там, я бы тысячу раз его видел.
До берега Хейзел оставалось ярдов пятьдесят, когда на корму лодки сел ворон. Это была холеная черная птица — большая, размером с орла, с неровным клювом, похожим на обсидиановый нож.
Его сверкающие глаза светились разумом, и потому Хейзел не очень удивилась, когда птица заговорила.
— Сегодня, — прокаркала птица, — последняя ночь.
Хейзел выпустила из рук весла. Она пыталась понять, предупреждает ли ее ворон, советует ли или дает обещание.
— Тебя послал мой отец? — спросила она.
Ворон наклонил голову.
— Последняя ночь. Сегодня.
Он ударил клювом по борту лодочки, а потом полетел на остров.
«Последняя ночь, — сказала себе Хейзел. Она решила воспринять это как обещание. — Что бы она мне ни сказала, я сделаю эту ночь последней».
Эта решимость придала ей силы догрести до берега. Нос лодки врезался в песок, зашуршал в тонком слое льда и черного ила.
За прошедшие месяцы Хейзел с матерью протоптали тропинку от берега в лес. Девушка пошла в глубь острова, стараясь держаться тропинки. Остров был полон опасностей, как естественных, так и магических. Сквозь бурелом пробирались медведи. Сквозь деревья проплывали сияющие белые духи, имеющие отдаленно человеческое обличье. Хейзел не было известно, что это за духи, но она знала: они наблюдают за ней, надеются, что она попадет в их лапы.
В центре острова находились два массивных черных камня, образующих вход в туннель. Хейзел вошла в пещеру, которую называла «Сердце земли».
Это было единственное по-настоящему теплое место, которое Хейзел нашла на Аляске. Здесь пахло свежевспаханной землей. От сладковатого, влажного тепла Хейзел потянуло в сон, но она поборола это желание. Она представила, что если заснет здесь, то ее тело провалится сквозь земляной пол и превратится в перегной.
Пещера была большая, как церковь, вроде собора Святого Луиса на Джексон-сквер в ее родном городе. Стены покрывал светящийся мох — зеленый, красный, фиолетовый. Все помещение гудело от избытка энергии, от стен эхом отдавалось «бум, бум, бум», что напоминало Хейзел биение сердца. Может быть, это бились об остров морские волны, но Хейзел так не думала. Это было живое место. Земля здесь спала, но пульсировала энергией. Земле снились такие злобные, такие судорожные сны, что Хейзел теряла связь с реальностью.
Гея хотела поглотить ее «я», как она поглотила мать Хейзел. Она хотела поглотить всех людей, богов и полубогов, которые осмелились ходить по ней. «Вы все принадлежите мне, — монотонно, словно колыбельную песню, бормотала Гея. — Сдайся. Вернись в землю».
«Нет, — думала Хейзел. — Меня зовут Хейзел Левеск. Ты не получишь меня».
Над ямой стояла Мари Левеск. За шесть месяцев ее волосы поседели. Она похудела. Руки у нее стали корявые от тяжелой работы. На ней были высокие болотные сапоги, грязная белая рубаха, позаимствованная из столовой. В таком виде ее невозможно было принять за королеву.
— Слишком поздно. — Надтреснутый голос ее матери эхом разнесся по пещере. Хейзел с ужасом поняла, что это был голос матери — а не Геи.
— Мама?
Мари повернулась. Глаза ее были открыты. Она не спала и была в полном сознании. Хейзел должна была бы испытать облегчение, но вместо этого лишь занервничала еще сильнее. Ее мать всегда говорила чужим голосом, когда они находились на острове.
— Что я наделала? — беспомощно спросила мать. — Ах, Хейзел, что я с тобой сделала?
Она в ужасе уставилась на то, что было в яме.
Вот уже несколько месяцев, четыре или пять раз в неделю, они, как требовал того голос, приходили сюда. Хейзел плакала, она падала от усталости, она умоляла, она впадала в отчаяние. Но голос, который контролировал ее мать, постоянно заставлял ее подчиняться. «Приноси ценности из земли. Пользуйся своим даром, дитя. Принеси мне мое самое ценное достояние».
Поначалу ее усилия вызывали только ухмылку. Трещина в земле заполнилась золотом и драгоценными камнями, варившимися там, в густом нефтяном бульоне. Это напоминало сокровища дракона, погруженные в яму со смолой. Потом постепенно стал появляться скальный росток, похожий на большой бутон тюльпана. Он увеличивался так медленно, ночь за ночью, что Хейзел не замечала его роста. Ей нередко приходилось всю ночь сосредотачиваться, чтобы растить его, ее душа и разум истощались, но Хейзел не замечала разницы. Но росток тем не менее увеличивался в размерах.
Теперь Хейзел увидела, как многого она добилась. Росток достиг высоты в два этажа, из маслянистой трясины высовывался вихрь каменных щупалец, напоминавший наконечник копья. Внутри светилось что-то раскаленное. Хейзел не видела, что это, но знала, что именно происходит. Из серебра и золота формировалось тело, в жилах которого текла нефть вместо крови, а сердце было из алмазов. Хейзел воскрешала сына Геи.
Мать упала на колени и зарыдала.
— Прости меня, Хейзел, прости.
Она казалась беспомощной, одинокой и ужасно печальной. Хейзел, наверное, должна была прийти в ярость. «Прости?» Она целый год прожила в страхе перед матерью. Она выслушивала упреки и брань — мать обвиняла ее в своей погубленной жизни. Мать обращалась с ней как с последней дрянью; ее вывезли из дома в Новом Орлеане в эту холодную глушь, где злобная богиня помыкала ею как рабыней. Простить? Она должна была бы ненавидеть свою мать.
Но Хейзел не чувствовала в душе злости. Она встала на колени и обняла мать — от нее остались только кожа да кости. Да еще грязная рабочая одежда. Она дрожала даже в этой теплой пещере.
— Что мы можем сделать? — спросила Хейзел. — Скажи мне, как остановить это.
Мать покачала головой.
— Она отпустила меня. Она знает, что уже слишком поздно. Ничего нельзя сделать.
— Она?.. Голос? — Хейзел боялась спугнуть надежду, но если ее мать была и в самом деле свободна, то ничто больше не имело значения. Они могут уехать отсюда. Они могут убежать назад в Новый Орлеан. — Она ушла?
— Нет, она здесь. — Мать в испуге оглядела пещеру. — Ей от меня теперь нужно только одно. И для этого ей нужна моя добрая воля.
Хейзел не понравились эти слова.
— Уйдем отсюда, — попросила она. — Эта штука в скале… она собирается вылупиться.
— Да, совсем скоро, — согласилась мать. Она с такой нежностью посмотрела на Хейзел — та и не помнила, когда в последний раз видела такую любовь в глазах матери. Девушка чувствовала, как комок рыданий копится у нее в груди.
— Плутон предупреждал меня, — всхлипнула мать. — Он говорил, что мое желание слишком опасно.
— Твое… твое желание?
— Все подземные богатства, — сказала она. — Он контролировал их. А я их хотела. Я так устала быть бедной, Хейзел. Так устала. Сначала я вызвала его… чтобы проверить, смогу ли. Я никогда не думала, что старый талисман сможет воздействовать на бога. Но он стал ухаживать за мной, говорил, что я красивая и отважная… — Мать уставилась на свои мозолистые, заскорузлые руки. — Он так гордился и радовался, когда родилась ты. Он обещал мне все, что я попрошу. Он поклялся на реке Стикс. Я попросила все его богатства. Он предупредил меня, что корыстные желания ведут к печальным последствиям. Но я настаивала. Я воображала, что буду жить королевой — жена бога! И ты… ты получила это проклятие.
Хейзел почувствовала — ее распирает так, что вот-вот разорвет изнутри, как этот росток в яме. Горе вскоре невозможно будет удержать внутри, и кожа ее треснет под этим напором.
— Так я поэтому нахожу всякие вещи под землей?
— И поэтому они приносят нам только несчастья. — Ее мать слабой рукой обвела пещеру. — И вот так она нашла меня, так она могла управлять мною. Я была зла на твоего отца. Я винила во всем тебя. Я была в таком отчаянии, что подчинилась голосу Геи. Я была глупа.
— Но мы, наверно, можем что-то предпринять! — воскликнула Хейзел. — Скажи мне, как ее остановить.
Земля задрожала. Голос Геи, существующий отдельно от ее тела, разнесся по пещере.
«Мой старшенький восстает, — сказал голос. — Самое драгоценное, что есть в земле, и ты вызвала его из глубин, Хейзел Левеск. Ты возродила его. Его пробуждение невозможно остановить. Осталось только одно».
Хейзел сжала кулаки. Она была в ужасе, но теперь, когда ее мать свободна, она чувствовала, что наконец-то может восстать против своего врага. Это существо, эта богиня зла погубила их жизни. Хейзел не могла допустить, чтобы она одержала над нею победу.
— Я больше не буду тебе помогать! — крикнула она.
«Но мне больше и не нужна твоя помощь, девочка. Я тебя позвала по одной причине. Твоей матери требовался… стимул».
— Матери? — У Хейзел перехватило горло.
— Ах, Хейзел. Если можешь, прости меня, пожалуйста… ты должна знать, я делала это только из любви к тебе. Она обещала оставить тебя в живых, если…
— Если ты пожертвуешь собой, — проговорила Хейзел, с ужасом осознавая правду. — Ты нужна ей, чтобы добровольно отдать жизнь, и тогда возродится вот это.
«Алкионей, — сказала Гея. — Старший из гигантов. Он должен восстать первым. И здесь будет его новый дом — вдали от богов. Он будет бродить по этим обледенелым горам и лесам. Он соберет армию чудовищ. Пока боги разделены и сражаются друг с другом в этой мировой войне смертных, он пошлет свои армии, чтобы уничтожить Олимп».
Сны богини земли были такие мощные, что отбрасывали тени на стены пещеры — призрачные двигающиеся изображения нацистских армий, опустошающих Европу, японские самолеты, уничтожающие американские города. Наконец Хейзел поняла. Боги Олимпа разделились в своей поддержке враждующих сторон, как это происходило всегда, когда воевали смертные. Пока боги будут сражаться друг с другом до полного изнеможения, на севере соберется армия чудовищ. Алкионей оживит своих братьев-гигантов и отправит на завоевание мира. Ослабленные боги проиграют сражение. Борьба смертных будет продолжаться много десятилетий, пока все цивилизации не погибнут, а богиня земли не проснется полностью. Гея будет править вечно.
«Все это, — мурлыкала богиня, — благодаря жадности твоей матери и твоему проклятию: умению находить богатства. Мне бы на это в моем сонном состоянии потребовались долгие десятилетия, может быть, даже века, прежде чем я набралась бы сил, чтобы самой воскресить Алкионея. А теперь он пробудится очень скоро. А вместе с ним и я!»
С жуткой уверенностью Хейзел вдруг поняла, что теперь произойдет. Единственное, что требовалось Гее, это добровольная жертва — чтобы пробудить Алкионея, нужно поглотить душу. Ее мать сойдет в земную трещину и прикоснется к этому жуткому ростку — и будет поглощена.
— Хейзел, уходи. — Ее мать, пошатываясь, поднялась. — Она оставит тебя в живых, но ты должна поспешить.
Хейзел вполне могла себе это представить. И это было самое страшное. Гея выполнит условия соглашения и оставит ее в живых. Хейзел доживет до конца света, зная, что она причина его гибели.
— Нет. — Хейзел приняла решение. — Я не хочу жить. Не такой ценой.
Она заглянула глубоко в свою душу. Воззвала к своему отцу — владыке подземного мира, вызвала все богатства, хранящиеся там. Пещеру сотрясло.
Вокруг зародыша Алкионея забулькала нефть, потом она вспенилась и начала выплескиваться, как из кипящего котла.
«Не валяй дурака, — сказала Гея, но Хейзел почувствовала тревогу в ее голосе, может быть, даже страх. — Ты погубишь себя — и все без толку! Твоя мать все равно умрет!»
Хейзел едва не засомневалась. Она помнила обещание отца: настанет день — и она избавится от проклятия. Потомок Нептуна принесет ей мир. Он даже говорил, что она, может быть, найдет собственного коня. Возможно, странный жеребец в холмах предназначался ей? Но ничего этого не будет, если Хейзел умрет сейчас. Она никогда не увидит Сэмми, не вернется в Новый Орлеан. Ее жизнь закончится на тринадцатом году — горькие годы и несчастный конец.
Хейзел встретилась взглядом с матерью. Единственный раз ее мать не казалась печальной или сердитой. Ее глаза светились гордостью.
— Ты была моим даром, Хейзел, — сказала она. — Моим самым драгоценным даром. Какой я была глупой, думая, что мне чего-то не хватает, когда у меня была ты.
Она поцеловала Хейзел в лоб и прижала к себе. Ее тепло придало Хейзел сил. Пусть они умрут, но не жертвуя собой ради Геи. Хейзел инстинктивно чувствовала, что их последнее действие лишит Гею сил. Их души отправятся в Царство Мертвых, но Алкионей не восстанет… но крайней мере, пока.
Хейзел собрала в кулак остатки сил. Воздух стал обжигающе горячим. Росток начал погружаться. Драгоценные камни и золотые самородки полетели из трещины с такой силой, что ударялись о стены пещеры, рикошетировали и обжигали кожу Хейзел даже через куртку.
«Прекрати это! — потребовала Гея. — Ты не сможешь предотвратить его возрождение. В лучшем случае ты отсрочишь его — на несколько десятилетий. На полвека. Ты хочешь разменять на это ваши жизни?»
И Хейзел дала ей достойный ответ.
«Последняя ночь», — сказал ворон.
Щель в земле взорвалась. Кровля обрушилась. Хейзел прижалась к матери и погрузилась в темноту, потом нефть наполнила ее легкие, и остров обрушился в залив.